Лидия Анискович Подвиг милосердия

«Подвиг милосердия»

Екатерина Михайловна Бакунина

 


     Екатерина Михайловна Бакунина – представительница известного дворянского рода Бакуниных, давшего России целую плеяду общественных и государственных деятелей. Место же самой Екатерины Михайловны в этой плеяде особо и, на мой взгляд, наиболее значительно. Помимо того, что она явилась одним из основателей госпитального дела в России, основательницей медицинского обслуживания в Тверской губернии, предвестницей женского медицинского образования, жизнь Екатерины Михайловны Бакуниной являет собой пример личного подвига во имя милосердия к страдающим от ран и болезней. Сестра милосердия – вот её главная в жизни регалия.

 

      Родилась Катя Бакунина 19 августа 1811 года в Петербурге в семье гражданского губернатора санкт-петербургской губернии Михаила Михайловича Бакунина (1764-1837). Её мать Варвара Ивановна, урождённая Голенищева-Кутузова (1773-1840) приходилась троюродной сестрой великому полководцу М.И. Кутузову. В семье было шестеро детей: Евдокия, Василий, Любовь, Иван, Прасковья, Екатерина – самая младшая.

     Михаил Михайлович Бакунин с 1775 года был на военной службе. Служил в лейб-гвардии Измайловском, Семёновском, Владимирском драгунском полках, кирасирском полку князя А. Потемкина. С 1797 года – генерал-майор, шеф Оренбургского драгунского полка. С 1801 года на гражданской службе. С 1802 г.– губернатор могилевской губернии, в 1808-1816 гг. – губернатор санкт-петербургской губернии, с 1808-го по 1827 г. – сенатор.

     Варвара Ивановна Бакунина, жена Михаила Михайловича, сопровождала своего мужа в персидском походе в 1796 году, а в 1812 году была свидетельницей достопамятных событий эпохи первой отечественной войны. Об этих событиях она оставила записки, которые сохранила её дочь Екатерина Бакунина и передала впоследствии для публикации в журнал «Русская старина».

     Евдокия Бакунина, родившаяся в 1794 году, старшая из детей в семье, стала художницей. Она училась живописи в Италии и получила золотую медаль от Академии Художеств. В 1820-30-х гг. Евдокия Михайловна играла заметную роль в московском обществе и была невестой знаменитого поэта Адама Мицкевича, но брак не состоялся по причине различия в вероисповедании и религиозных взглядах жениха и невесты.


    Василий Михайлович Бакунин (1795-1863) начал военную службу в 1812 году портупей-юнкером в лейб-гвардии Артиллерийской бригады. Уволен от службы в 1848 году генерал-майором. Участвовал в движении декабристов – был членом Союза благоденствия. Его участие в движении декабристов было высочайше повелено оставить без внимания. Василий Бакунин являлся членом масонской ложи «Орла Российского» в Петербурге. Занимался литературой.

    О Любови Бакуниной, родившейся в 1801 году, ничего неизвестно, вероятнее всего, она умерла в раннем возрасте.

     Иван Михайлович Бакунин (1802-1874), полковник, женился на Екатерине Васильевне Собакиной, у них родились два сына и дочь. Иван Бакунин единственный из семьи оставил наследников.

     Прасковья Бакунина родилась в 1910 году, была слаба здоровьем. Занималась литературой, в 1840-х гг. помещала свои повести в журнале «Москвитянин». Из всех сестёр и братьев она была наиболее близка Екатерине Бакуниной.

    Дом Бакуниных был весьма просвещённым. И Михаил Михайлович и Варвара Ивановна были людьми образованными и прогрессивными, поэтому дали детям прекрасное образование и воспитание. Их дом иногда напоминал общественно-литературный салон, в котором обсуждались передовые для их круга политические и философские идеи. Это было время декабристов, Жуковского, Карамзина, Крылова, Пушкина.

     По какой причине ни одна из сестёр Бакуниных не вышла замуж, трудно сказать.

     К счастью, сохранились воспоминания Екатерины Михайловны Бакуниной 1854-1860 гг., на которые я буду опираться при написании данной статьи.

   Вот что она вспоминает о своей молодости: «…она прошла так, как в то старое время проходила жизнь девушек нашего звания, то есть в выездах, занятиях музыкой, рисованием, домашними спектаклями, балами, на которых я, должна признаться, танцевала с удовольствием, и, может быть, вполне заслужила бы от нынешних девиц, посещающих лекции и анатомические театры, название “кисейной барышни”». Бакунина пишет, что желание стать сестрой милосердия жило в ней «чуть не с самого детства».

     Осенью 1853 г. Турция, поддерживаемая западными державами, объявила войну России. В ноябре 1853 г. русская черноморская эскадра под командованием адмирала П.С. Нахимова уничтожила турецкий флот в бухте Синопа, и союзнические западные державы вынуждены были вступить в открытую войну против России. В сентябре 1854 г. союзники по коалиции (Турция, Англия, Франция и Сардиния) высадили свои войска в Крыму и начали осаду Севастополя. Русские корабли были затоплены русскими моряками при входе в Севастопольскую бухту, чтобы затруднить вторжение вражеской эскадры с моря. На суше моряки и солдаты при помощи гражданского населения выдержали одиннадцатимесячную осаду крепости. При защите города-крепости погибли адмиралы П.С. Нахимов, В.А. Корнилов, В.И. Истомин. 349 дней и ночей держался осаждённый Севастополь, сковывая главные силы неприятеля, выпускавшего иногда по городу до 60 тыс. артиллерийских снарядов в сутки. И только в конце августа 1855 г. ценой огромных потерь в своих рядах врагу удалось овладеть южной стороной Севастополя и оттеснить русские войска на север. Война началась во время правления императора Николая I, а мир был заключен в марте 1856 г. в Париже при императоре Александре II (император Николай I скончался в 1855 г.).

     Ко времени начала Крымской войны, в 1853 году, Екатерине Бакуниной было более 40 лет. Это была зрелая женщина, ясно понимавшая суть происходящего.

     Война шла несчастливо для империи. Потери в Севастополе были огромными, медицинского мужского персонала катастрофически не хватало, госпитальное хозяйство находилось в развале. Приведу отрывок из книги С.К. Махаева «Подвижницы милосердия»: «Началась Восточная война 1853-56 гг. Стали приходить с театра военных действий письма с описанием ужасных мучений раненых и больных воинов, страдавших от недостатка ухода и распорядительности, от недобросовестности госпитальных начальников и служителей и поставщиков провианта, от ужасного равнодушия к их страданиям тех, кому вверено попечение о защитниках отечества. Стало известно, что в свою армию выехали французские сестры, что в английские госпитали поехала знаменитая мисс Найтингаль с сестрами. А у нас еще не имели понятия о сестрах милосердия». Наконец и в России задумались о помощи раненым непосредственно на местах боёв. Инициативу взяли на себя великая княгиня Елена Павловна, вдова брата Николая I великого князя Михаила Павловича, и основатель военно-полевой хирургии Николай Иванович Пирогов. Елена Павловна решила организовать в Петербурге общину сестёр милосердия, предназначенную для работы в действующей армии. Такая община была первой в России и Европе.


     5 ноября 1854 г. в церкви Михайловского дворца (ныне – Русский музей) состоялась торжественная церемония открытия Крестовоздвиженской общины. После литургии сёстры милосердия во главе с начальницей А.П. Стахович дали клятву (клятва давалась на год), в которой были такие слова: «…доколе сил моих станет, употреблять буду все мои попечения и труды на служение больным братьям моим». Главной целью общины была подготовка сестёр милосердия для ухода за ранеными и больными в действующей армии. Община объединяла патриотически настроенных женщин из разных слоёв общества – от весьма образованных (среди них были жёны, вдовы и дочери титулярных и коллежских советников, дворян, помещиков, купцов, офицеров) до малограмотных женщин. Руководить их деятельностью в Крыму было поручено действительному статскому советнику Н.И. Пирогову. Утром 6 ноября первая группа сестёр общины выехала на фронт.

     Присутствие женщин на театре военных действий в то время в русском обществе не приветствовалось и появление сестёр милосердия первоначально вызвало неудовольствие как в аристократических, так и в военных кругах. Н.И. Пирогов в «Докладной записке об основных началах и правилах Крествовоздвиженской общины сестер попечения», написанной 14 октября 1855 г. так обосновал необходимость привлечения женщин к участию в оказании медицинской помощи на войне: «Доказано уже опытом, что никто лучше женщин не может сочувствовать страданиям больного и окружить его попечениями, не известными и, так сказать, не свойственными мужчинам». Помощь сестёр милосердия на фронте действительно трудно переоценить: помимо исполнения прямых сестринских обязанностей они доставляли раненым пищу, меняли бельё, контролировали работу прачечных, следили за общим порядком.

     Екатерина Бакунина оказалась в числе тех, кто пожелал немедленно отправиться на фронт. Однако не сразу ей удалось осуществить своё желание. Воспротивились родные, да и руководство общины не торопилось призвать её в сёстры милосердия. Она неоднократно писала в Петербург и получала уклончивые ответы. В своих воспоминаниях Бакунина пишет: «…На это я написала, что меня очень удивляет такое разделение, и что когда дочь Бакунина, который был губернатором в Петербурге, и внучка адмирала Ивана Лонгиновича Голенищева-Кутузова желает ходить за матросами, то странно, кажется, отказывать ей в этом. На это мне отвечали, что в первый отряд, который соберется, и я попаду.

     …Но всего больше меня смущал и мучил брат (он военный, был в кампании 1828 и 29 годов); он все говорил, что это вздор, самообольщение, что мы не принесем никакой пользы, а только будем тяжелой и никому не нужной обузой».

    Вопреки сопротивлению родных, она добилась зачисления в общину и прошла краткий курс обучения. Из воспоминаний Е.М. Бакуниной: «Я еще ездила раза два на перевязки утренней визитации (приёма – курсив автора). Помню, что много было гангренозных. Это было хорошее приготовление для Севастополя. Знаю, что некоторые доктора надо мной смеялись, говорили: ”Что это за сестра милосердия, которая ездит на перевязки в карете!” Но я так боялась простудиться и быть вынужденной остаться, что очень берегла себя. И, слава Богу, я не была хуже других и готовилась очень серьезно к принятию давно желаемого звания сестры милосердия, говела и причастилась..

     И вот наступило 10 декабря (1854 г.) . Мы все восемь, уже одетые в коричневые платья, белые передники и белые чепчики, пошли к обедне в верхнюю церковь дворца. Великая княгиня была там; еще были разные дамы и тоже мои родственники: сестра моя (Прасковья) , Федор Николаевич Глинка с женой и другие.

     После обедни священник громко прочел наше клятвенное обещание перед аналоем, на котором лежали Евангелие и крест, и мы стали подходить и целовать слова Спасителя и крест, а потом становились на колени перед священником; и он надевал на нас золотой крест на голубой ленте. Эта минута никогда не выйдет из моей памяти!..

      Но и тут я имела маленькое смущение: когда я отошла к стоящим, Феофил Толстой, остановив меня, сказал: “Что Вы сделали кузина”. Но уже это было последнее сопротивление, и затем все признали совершившийся факт. На другой день мы выехали в Москву».

      15 декабря 1854 года в составе третьего медицинского отряда (три доктора, два фельдшера, восемь сестёр) Екатерина Бакунина отправилась к месту боевых действий. Уже после Нового года отряд прибыл в Симферополь. Екатерина Михайловна писала: «Приехали прямо в дом, где жили сестры первого отделения. Впечатление было очень грустное. Они со всем рвением и усердием принялись за дело; симферопольские госпитали были переполнены ранеными и особливо тифозными, и сами сестры стали очень скоро заболевать. Когда я приехала, то уже четыре сестры умерли; иные поправлялись, а другие еще были очень больны, и сама старшая этого отделения, она же и начальница всей общины, Александра Петровна Стахович, лежала еще в постели».

     Вскоре весь отряд сестёр, с которыми приехала Екатерина Бакунина, был отправлен в осаждённый Севастополь. И началась неутомимая, адова работа на перевязочном пункте Николаевской батареи. Из воспоминаний сестры Бакуниной: «…Не помню в точности, какого именно числа февраля (1855 г.) я дежурила на Николаевской батарее; рано утром у одного раненого сделалось сильное кровотечение. И врач послал позвать доктора Л.Л. Обермиллера. Помочь раненому было невозможно, - кровотечение было из сонной артерии, но тут же Обермиллер сказал доктору по латыни, что государь Николай Павлович умер! Для нас это было совершенно неожиданно; мы слышали только, что великие князья Николай и Михаил Николаевичи, которые жили более месяца в Севастополе и часто посещали на южной стороне наши госпитали, вдруг уехали, но мы все решили, что это, верно, для императрицы. А между тем уже было велено всем идти в собор для присяги. А я, глядя на нашего скончавшегося солдатика, мысленно повторяла слова последней погребальной песни: “К судии бо отхожу, идее же несть лицеприятия: раби и владыки вкупе предстоят, царь и воин, богат и убог в равном достоинстве, кийждо бо от своих дел или прославится, или постыдится…”».

     С болью в сердце я читала строки о Гущином доме – госпитале, куда отправляли всех безнадёжных: «…В этом госпитале были постоянно две сестры, Григорьева и Голубцова, и это был великий подвиг: так там было безотрадно. Бедная Голубцова много вытерпела: во-первых, их экипаж опрокинулся и у нее были сломаны два ребра; потом у нее был тиф, несколько дней она была совершенно без сознания, и наконец, когда летом было немало случаев холеры, она была при этом госпитале и умерла холерой.

     В продолжение марта иные сестры выздоравливали, другие занемогали, одна еще умерла.

     Пасха в 1855 году была ранняя, 27 марта. В Вербное воскресенье я тоже слегла в тифе, на страстной неделе причастилась запасными дарами, и хотя была в памяти и даже всякий день одевалась, но дальше кровати не могла идти. Грустно было так проводить Страстную неделю и встретить Христово воскресение не в церкви, которую не смели иллюминовать снаружи, чтобы не сделать целью для выстрелов, а на постели».

     В воспоминаниях Екатерины Бакуниной подробно описываются все тяготы, выпавшие на долю сестёр милосердия, их непростые взаимоотношения, поскольку разные причины толкали сестёр в это пекло, о котором многие из них не имели никакого представления: «…Положа руку на сердце, и перед Богом, и перед людьми твердо могу сказать, что все сестры были истинно полезны, разумеется, по мере сил и способностей своих. Во-первых, денежного интереса не могло и быть, так как сестры Крестовоздвиженской общины были всем обеспечены, но жалованья не получали. Были между нами и совсем простые и безграмотные, и полувоспитанные, и очень хорошо воспитанные. Я думаю, что были такие, которые до поступления никогда и не слыхали, что есть и чем должны быть сестры милосердия, но все знали и помнили слова Спасителя: “Егда сотвористе единому из сих меньших, Мне сотвористе”. И все трудились, не жалея ни сил, ни здоровья. Но, однако, разные сплетни и распоряжения, которые я находила ненужными и несправедливыми, довели меня до того, что я отказалась быть старшей сестрой, а только исполняла обязанности сестры при наших раненых, чему я была очень рада: не надо было хлопотать о сестрах, заниматься хозяйством, писать отчеты».

      Вот как описывает Екатерина Бакунина в письме своей сестре Прасковье (13 мая 1855 г.), что творилось в Севастополе во время артобстрелов города: «…Пальба не слышна за этим гамом и стонами. Один кричит без слов, другой: “Ратуйте, братцы, ратуйте!” Один, увидя штоф водки, с каким-то отчаянием кричит: ”Будь мать родная. Дай водки!”

     Во всех углах слышны возгласы к докторам, которые осматривают раны: “Помилуйте, ваше благородие, не мучьте!..” И я сама, насилу пробираясь между носилок, кричу: “сюда рабочих!” Этого надо отнести в Гущин дом, этого – в Николаевскую батарею, а этого – положить на койку. Много приносят офицеров; вся операционная комната наполнена ранеными, но теперь не до операций: дай Бог только всех перевязать. И мы всех перевязываем.

      Принесли офицера; все лицо облито кровью. Я его обмываю. А он достает деньги, чтобы дать солдатам, которые его несли; это многие делают. Другой ранен в грудь; становишься на колени, чтобы посветить доктору и чтобы узнать, не навылет ли, – подкладываешь руку под спину и отыскиваешь выход пули. Можешь себе представить, сколько тут крови!.. Но довольно! Если бы я рассказала все ужасные раны и мученья, которые я видела в эту ночь, ты бы не спала несколько ночей!..».

     Н.И. Пирогов, наблюдавший всё собственными глазами, писал: «Кто знает только по слухам, что значит это memento mori (напоминание о смерти), тот не может себе представить всех ужасов бедственного положения страдальцев. Огромные вонючие раны, заражающие воздух вредными для здоровья испарениями; вопли и страдания при продолжительных перевязках; стоны умирающих; смерть на каждом шагу в разнообразных ее видах – отвратительном, страшном и умилительном; все это тревожит душу даже самых опытных врачей, поседевших в исполнении своих обязанностей. Что же сказать о женщинах, посвятивших себя из одного участия и чувства бескорыстного милосердия на это служение?»

     О Екатерине Михайловне Бакуниной Пирогов писал: «Ежедневно, днем и ночью, можно было ее застать в операционной комнате ассистирующей при операциях; в то время, когда бомбы и ракеты то перелетали, то не долетали и ложились вокруг собрания. Она обнаруживала…присутствие духа, едва совместимое с женской натурой и отличавшее сестер до самого конца осады».

     Не всё устраивало Екатерину Бакунину в отношении сестёр к больным и раненым, и она с горечью вспоминала: «Скажу также и о мелочных переменах в нашей общинной жизни. Сестре Лоде что-то у нас не понравилось, и она стала просить, чтобы ее опять поместили в Бахчисарай. На ее место старшей сестрой к нам приехала баронесса Екатерина Осиповна Будберг, хорошая, дельная и добрая сестра. Но что мне не нравилось, это то, что у нас в общине, где все должно, кажется, быть основано на любви, милосердии, полной готовности делать все, что возможно, стало вводиться какое-то чиновническое и формальное отношение к делу. Я знаю, что были сестры, которые на меня сердились за то, что я хожу к больным не в мой дежурный день, а я именно хожу, чтобы поговорить с ними, что они очень любят».

     Во время захвата неприятелем южной части Севастополя Екатерина Бакунина была последней из сестёр милосердия, ушедших через мост на северную сторону.

     После сдачи южной части Севастополя у Н.И. Пирогова возникла идея транспортировки раненых в безопасные места. На том уровне развития путей сообщения и организации госпитального дела это было очень хлопотно: длительные переезды, грязь и сырость просёлочных дорог, наблюдение за больными, ночёвки в холодных этапных избах, плохая организация питания и транспорта. Екатерина Бакунина вызвалась сопровождать транспорты с ранеными в Перекоп и Берислав. В своих воспоминаниях Екатерина Михайловна описала все трудности, с которыми ей пришлось столкнуться в этом нелёгком деле: «Я задумала опять ехать с транспортом и пошла в главный госпиталь, откуда они отправляются, узнать – будет ли транспорт. Там никто ничего не знал. Тогда я пошла отыскивать генерала Остроградского. Я не помню его официального титула, но знаю, что он заведовал госпиталями. Он был добрый человек – сам, бывало, таскает койки – славный был бы фельдфебель, но не распорядитель! Я отыскала его, наконец, в правлении. Стала ему говорить о том, что делается в Перекопе, какие были перемены, а он мне отвечает совершенно равнодушно: “А я этого не знаю”. Меня это совершенно взорвало, и я говорю ему: “Да ведь вы там начальник?” – “Как же, начальник!” – “Я имела убеждение, что начальники должны знать, что у них делается”, - и еще много ему наговорила, и сказала, что сейчас иду к Николаю Ивановичу (Пирогову). А Остроградский был так любезен, что проводил меня на крыльцо, и скоро сам пошел к Николаю Ивановичу, к которому я пришла раньше, чтобы спросить у него, не угодно ли ему, чтобы я ехала на другой день в транспорт. Он мне сказал, что ему было бы очень угодно, да решусь ли я сама, так как холодно, а ехать надо уже не до Перекопа, а до Берислава. Я, разумеется, решилась. Погода была ветреная, но довольно теплая, а главное – было сухо. Я только боялась грязи для лошадей, так как тарантас тяжел, и очень была рада, что Остроградский пришел к Николаю Ивановичу, так как при этом последнем я могла от него добиться, чтобы все больные были в суконных нижних платьях, а то они, несмотря на холод, все еще в холстинных. Было еще ужасное распоряжение: когда транспорт отправляли из Симферополя, то на всякую подводу давали только по два полушубка, хотя больных было по четыре на подводе! Но что еще хуже – когда больные продолжали дальше свой путь в Россию, где холоднее, полушубки отбирались и отправлялись обратно в Симферополь!

     Тем же порядком мы проехали пять ночлегов, но на место Перекопа наш транспорт был остановлен в Армянском Базаре – пять верст не доезжая до Перекопа. Больные кое-как были размещены по нетопленым домам, и городничий объявил, что для сестер нет квартиры, но унтер офицер распорядился иначе, и нам отвели хорошенький армянский домик – чисто, тепло. Одно было грустно и тяжело: больным нет ужина, а за неимением котлов мы не могли напоить их ни кофеем, ни чаем; одним небольшим самоваром не напоишь двухсот человек.

     Утром я поехала в Перекоп в контору хлопотать, чтобы больным прислали водки и устроили обед; видела там и коменданта; а потом явилась прямо к генералу Богушевскому спросить, когда пойдет транспорт, и хлопотать, чтобы оставили полушубки и покрышки на телегах. Сначала он был очень нелюбезен, но потом, когда пришла его жена и, узнав, кто я, сказала, что знает все мое семейство, и тогда оба стали очень любезны. Она говорила, что ее сестра ей писала, что я тут, и она очень желала меня видеть. Я была очень рада, что могла подробно ему рассказать о несчастном положении транспорта в Армянском Базаре. Они могут сказать в извинение то, что на место 2000 человек, которых они могли бы поместить, у них 5000! Но я все надеялась, что хоть что-нибудь да сделают, хоть котлы и солома будут».

    Приведу ещё несколько отрывков из воспоминаний Бакуниной, характеризующих и трагедию Крымской войны, и личность самой Екатерины Михайловны: «…я вошла в избу, битком набитую нашими больными. Я принесла чулки, вязаные варежки, и вот со всех сторон начали кричать: “Дай, матушка, один чулок, у меня ведь только одна нога!” – “А мне на обе, да у меня одна рука, в портянки в два часа не обулся”. – “Дай мне на правую руку!” – “Вот кстати, а мне на левую!” – “И мне на левую!” – “И мне тоже!”

      - Да неужто не найдется кому на правую? – кричит один смеясь. – У кого правая рука? Говорите!

     Раздав безруким, я пошла отыскивать по телегам безногих. В нашем транспорте 80 ампутированных и 20 со сложными переломами…

     Взошли мы в хату, где собрались самые слабые. Глядя на них, ясно было видно, что вряд ли мы довезем их до следующей станции. Ужасно видеть умирающего и на постели, но знать, что в последние минуты его будут трясти на подводе в мороз – страшная, ужасная необходимость! Умерших мы можем оставлять, но умирающих должны везти. Сердце ноет, как об этом подумаешь, и молишь Бога, чтобы скорей до отъезда прекратились их страдания!..

    Это имение кн. Воронцова, и, слава Богу, народ тут живет хорошо; а то страдаешь, глядя на больных, да и на хозяев, которые шесть дней ходят на панщину. И что это за тяжелая у них жизнь! Боже мой, сколько страданья везде и всем!..

     Как мне ясно и теперь видится эта маленькая церковь без купола и колокольни, а над тесовой крышей только крест блестит розовым сиянием заката…Когда мы вошли, шла вечерня. Потом я просила священника отслужить благодарственный молебен. Как я молилась, как благодарила Господа за то, что могла хоть не лепту, а миллионную часть лепты вложить в великое общее дело! Как я просила Бога простить мне все, что я сделала в продолжение этого года против данного мной обета, благодарила за свои силы, за свое здоровье!..».

     2 февраля 1856 г. от тифа скончалась новая настоятельница Крестовоздвиженской общины Екатерина Александровна Хитрово. «За что Бог лишил общину, - писала Е. Бакунина, - такой примерной сестры милосердия, умной, воспитанной, доброй, снисходительной, истинной сестры милосердия! Больше я такой не встречала!»

     Авторитет Екатерины Михайловны Бакуниной был так высок, что великая княгиня Елена Павловна согласилась с мнением Николая Ивановича Пирогова поставить во главе осиротевшей Крестовоздвиженской общины сестру Бакунину. 9 февраля 1856 г. Н.И. Пирогов пишет Бакуниной: «Почтеннейшая сестра Екатерина Михайловна. Община, которая столь многим обязана вашему усердию, находится теперь, по смерти нашей незабвенной настоятельницы, опять без руководителя…

    От имени ее высочества, высокой покровительницы благого дела, я предлагаю и даже требую от вас, как святого долга: возьмите на себя управление общиной. Не отговаривайтесь и не возражайте; здесь скромность и недоверие неуместны; забудьте на время все ваши частные отношения для общего дела. Я вам ручаюсь, вы теперь необходимы для общины как настоятельница. Вы знаете ее назначение, вы знаете сестер; вы знаете ход дел; у вас есть и благонамерение, и энергия. Ваши недостатки вы знаете лучше меня, а кто хорошо себя знает, для того это знание лучше совершенства. Вы знаете так же, как я вас уважаю и люблю. Знаете также мою привязанность к общине, и потому я уверен, что мое предложение будет вами принято беспрекословно. Не время много толковать – действуйте. Ее императорское высочество желает, чтобы вы, приняв на себя звание настоятельницы и управление общиною, как можно скорее приехали сначала к нам в С.-Петербург на короткое время, а потом бы уже отправились также для короткого, так вами желанного, отдыха в Москву. Но, ради Бога, не медля и решительнее! Решительности, впрочем, вас учить не мне. Итак, с Богом, почтенная Екатерина Михайловна, приезжайте скорее сюда. Спешите. Вас искренне уважающий Н. Пирогов».

     Собственноручная приписка великой княгини Елены Павловны: «Моя дорогая Екатерина Михайловна! Хотите утешить меня и Общину в той громадной потере, которую мы понесли? Согласитесь ли взять на себя трудную обязанность настоятельницы на этот год? Вы – единственная, которая может быть призвана на это по вашему характеру, по тем услугам, какие вы оказали, по духу учреждения, который вы знаете и разделяете, знанию, наконец, сестер, властей и всего административного хода дела. Я говорю себе, что если вы исполните мою просьбу, у вас хватит мужества исполнить это призвание во всей его полноте. Задача серьезная, так как дело идет не только о себе, но и о ведении стольких различных элементов в духе единства, смирения, энергии, порядка и христианской любви. Все это вам не чуждо. Я обращаюсь к вашему сердцу, чтобы приложить его к сестрам, к этой Общине, столь испытанной, столь неустрашимой, столь благословляемой. Ответьте мне сейчас и поезжайте в Москву, а оттуда сюда, прежде чем вернуться к своему посту. Да поможет Вам Бог, да вдохновит Он вас и да подкрепит. Елена».

     Бакунина дала согласие возглавить Крестовоздвиженскую общину. Великая княгиня наградила её медалью за оборону Севастополя.

     25 марта 1856 года был заключен мир. Вот что пишет об этом сестра Бакунина: «25-го было объявлено, что мир заключен. Разумеется, еще не знали грустных условий парижского мира; впрочем, не знаю, что касается меня, занимало ли бы меня и чувствовала ли бы я что-нибудь другое, кроме того, что война кончилась, что не будут стоять люди, да еще христиане, друг против друга и стараться, как можно более нанести вреда один другому! И как это искажает все чувства! Я и на себе это испытала, и, читая отчет французского доктора, который был в Добрудже: «Наконец мир явился положить конец нашим бедствиям», - я не пожалела, а обрадовалась, что и им было не лучше нашего.

    Я вполне согласна с гр. Львом Николаевичем Толстым, что это гадко, безнравственно, не по-христиански; но вот в чем я никогда с ним не соглашусь: я считаю, что я должна была сопротивляться всеми средствами и всем моим уменьем злу, которое разные чиновники, поставщики и пр. причиняли в госпиталях нашим страдальцам; и сражаться, и сопротивляться этому я считала и считаю и теперь священным долгом».

     В конце апреля Бакунина получила рескрипт от великой княгини Елены Павловны: «Екатерина Михайловна! Вполне ценя высокие нравственные качества ваши, столь блистательно выказанные во время осады Севастополя, я избрала вас на сей год сестрой-настоятельницей Крестовоздвиженской общины, и поручаю вам вступить ныне же в исправление вашей должности. Вместе с сим возлагаю на вас во время самого следования в Крым обревизовать расположенные на пути отделения общины и поручаю вам все замеченное предложить на рассмотрение и обсуждение комитета общины».

     И вновь едет Екатерина Михайловна в Крым наводить порядок в госпитальном хозяйстве. Не по душе ей всякая казёнщина и пишет она с горечью: «Что мне в это время было очень скучно и даже тягостно – это писанье бумаг. Надо было писать к сестрам во все отделения, а всего чаще надо было писать в Петербург и надо было непременно писать сначала начерно, не для того, чтобы сделать фразы красивыми, - я за этим никогда не гналась, да и не умела, - а чтобы иметь “отпуск”. Ведь мы получали ответы недели через две. Получишь какой-нибудь ответ, наскоро написанный, так что вдруг и не поймешь, на что именно отвечают, пока не посмотришь, что тогда спрашивал.

     И много времени я употребляла на писанье, так что мало мне его оставалось для больных, что мне было очень грустно; но все-таки я ездила всякий день и в бараки, и в лагерь, а дня через два или три и в офицерскую больницу».

     В начале сентября 1856 г. Екатерина Бакунина вернулась в Петербург и занялась делами общины.

     Осенью ей удалось выхлопотать свидание с двоюродным братом, известным идеологом анархического движения, Михаилом Бакуниным, который находился в заключении в Шлиссельбургской крепости.

     Екатерина Михайловна руководила Крестовоздвиженской общиной вплоть до 1860 года. Эта деятельность принесла ей много разочарований.

     Обратимся вновь к её воспоминаниям: «Но что же я делала в этот год (1857)! Ничего, а может быть и хуже, чем ничего. Мучилась, хлопотала, досадовала и горевала. С одной стороны, идеальные, неприменимые к нам теории, с другой – материальная пошлость, жадность, глупость! Все высокие мысли разбились в прах об неумолимую действительность. Только в госпитале, у постели больных, видя сестер, свято исполняющих свои обязанности, и слыша благодарные слова страдальцев, я отдыхаю душой…».

     Интересны воспоминания сестры Бакуниной о кончине художника Александра Андреевича Иванова: «…не могу не упомянуть, как любезен был к сестрам Александр Иванович (Андреевич) Иванов. Он приехал в июне (1858 г.) в Петербург со своей картиной (“Явление Христа народу”)

     Но мы, к несчастью, со своей стороны оказали ему грустную услугу, когда он, совершенно одинокий, занемог холерой на маленькой квартире живописца Боткина; сестры постоянно были при нем. Наш доктор, сестра Е.П. Карцева и я, мы тоже часто там бывали. 3 июля он скончался. Живо помню, как из академической церкви мы провожали его пешком до женского монастыря, где он похоронен».

     Екатерину Михайловну в её борьбе за воплощение своих идей в организации и деятельности общины неизменно поддерживал Н.И. Пирогов. 5 августа 1857 г. он писал ей из Одессы: «У вас будет довольно для этого и самоотвержения, и благородства души, и беспристрастия, и истинной любви к начатому делу. Я знаю очень хорошо, что вы не сможете сообщить общине характер формально-религиозного учреждения; но вашим примером действий и вашей любовью к делу вы можете, конечно, при благоприятных условиях, сообщить ей известный нравственный характер. Итак, если великой княгине угодно будет сделать из общины религиозный орден, то вы навряд ли успеете способствовать к достижению этой цели; но ваша честность, прямодушие, усердие к делу и опытность более чем достаточны придать истинно-нравственный характер учреждению, если захотят ограничиться только таким направлением именно».

     Летом 1859 года великая княгиня Елена Павловна изъявила желание, чтобы Екатерина Михайловна отправилась в Берлин и Париж для изучения там опыта организации общин сестёр милосердия. Бакунина исполнила волю княгини и совершила заграничное турне. Посещение общин в Берлине и Париже её разочаровало. Вот что она пишет по этому поводу: «Что же сказать об общем впечатлении, произведенным на меня этим великолепным, богато и прочно устроенным заведением (диаконический дом «Вифания» в Берлине»)? Первое… - большая прочность. Все выстроено для одной цели, выстроено грандиозно, широкой рукой. Церковь большая, красивая; сад и огород. Все от самого большого до самого малого приспособлено к одной цели. Аккуратность и чистота во всем отличные. Но я помню, что на меня точно повеяло холодом. Диаконисы очень аккуратные, очень приветливые, но все очень молодые; видно, что неопытные; они могут при строгой дисциплине прекрасно исполнять и свои мелкие обязанности, и серьезно заняться чищением медных ручек и полов. Но это не те сестры, о которых мы мечтали, - о сестрах – утешительницах больных, ходатайницах за них, сестрах, вносящих в чужие госпитали горячие чувства любви и участия, правду и добросовестность!..

     Что же сказать о службе сестер у больных? Можно сказать, что то же, что и везде: и те же недостатки, и те же качества. Тщательно, прекрасно перевязывают, но иногда сделают ту же ошибку, как и везде: от дурной язвы перейдут к чистой, не умывши рук, или оставят валяться грязный компресс. Я ведь постоянно ходила с ними на перевязку. А раз я была очень поражена: в особой комнате лежал умирающий больной, - гангрена и пиэмия; при нем сидел служитель, а диакониса в другой комнате чистила медный замок! Так бы я их и переменила; да и вообще я находила, что они очень холодно относятся к больным; и их одеянье, черное платье, очень маленькая пелериночка, белые передники с нагрудником, кисейные с мушками чепчики с тюлевым рюшем, придают им скорей вид субреток, чем служительниц страждущим. Да и их очень много. Так что я нахожу, что им мало дела; больных при мне было 217 человек, а диаконис и испытуемых 60. Это очень хорошо тем, что они очень хорошо видят, что не заведение в них нуждается, а они в нем.

     …Итак, S-te Hedwig (монастырь св. Гедвиги) есть произведение экзальтированной религии и мысли о спасении своей души…“Вифания” - можно сказать – есть произведение рассудка и желания жить по-христиански с кой-какими удобствами. Крестовоздвиженская община – произведение патриотического чувства, стремящегося участвовать в общем деле, испытывающего сильное сочувствие к стольким страданиям и готовность разделить общую опасность и труды. Невольный интерес, связанный с войной – вот начало нашей общины. Что же из этого выйдет? Не знаю, но понимаю, что надо другие начала. Но что? Какие? Мои мысли здесь еще больше спутались, чем в Петербурге. Грустно, тяжело!..

     Боже мой! Неужели людей только и можно вести строгой, убивающей дисциплиной? Грустно это для человечества».

     Не сумев преодолеть противоречия, возникшие между её собственными устремлениями и желанием великой княгини Елены Павловны превратить общину в религиозный орден, Екатерина Михайловна Бакунина летом 1860 года оставила Крестовоздвиженскую общину.

    «В общине был установлен порядок, - писала она, - что сестра, уезжающая в отпуск, снимала и оставляла в общине свой золотой крест, который мы носим на широкой голубой ленте.

     Живо помню светло-сумрачную петербургскую летнюю ночь, полумрак красивой общинной церкви, и как я вошла в нее одна, помолилась, заплакала и сняла, с грустью, но с полной решимостью, тяжелый крест сестры-настоятельницы и повесила его на общинский образ Воздвиженья Креста Господня…

      На другой день я уехала…

     Еще прибавлю несколько слов. Когда в 1879 году исполнилось 25 лет основания общины, я получила от великой княгини Екатерины Михайловны (дочь великой княгини Елены Павловны) следующую телеграмму:

    “В сегодняшний день исполнившегося двадцатипятилетия Крестовоздвиженская община сестер милосердия не может не вспомнить с чувством особой признательности о вашей неутомимой образцовой деятельности в Общине в самые трудные для нее года зарождения и устройства. – Екатерина”.

    Эта телеграмма была мне очень приятна. Она меня удостоверила в том, что мое пребывание в общине не было для нее бесполезно».

     Замечу, что церковный институт милосердия в России так и не сложился.

    По выходе из общины Екатерина Михайловна Бакунина поселилась в своём наследственном имении - селе Казицыне Новоторжского уезда Тверской губернии (неподалёку от современной Таложни). В Новоторжском уезде было и родовое гнездо Бакуниных – село Прямухино.

     В селе Казицыно, вдали от столичной суеты начался новый период деятельности Екатерины Михайловны Бакуниной на благо страждущих, продолжавшийся более 30 лет – вплоть до её кончины.

    В Казицыне она устроила на свои скромные средства лечебницу для больных крестьян. В специально построенном деревянном здании Екатерина Бакунина открыла амбулаторный приём больных. Свои знания в области медицины она пополняла чтением специальной литературы. Периодически приглашала за свой счёт врача из города. В эти дни обширный двор её усадьбы наполнялся телегами с больными, число которых иногда переваливало за сто. Вскоре Екатерина Михайловна устроила в лечебнице стационар на восемь коек и аптеку с крайне дешёвой продажей или вовсе бесплатной раздачей лекарств. Если больница не вмещала всех страждущих, она посещала их на дому с необходимыми лекарствами.

     В 1868 году во время эпидемии возвратной горячки Екатерина Михайловна неутомимо изо дня в день в течение нескольких месяцев, несмотря ни на какую погоду, ни на какую дорогу, объезжала в крестьянской телеге поражённые эпидемией сёла.

     Её самоотверженная деятельность обратила на себя внимание в Петербурге, и из кабинета императрицы Марии Александровны казицынской лечебнице стали выдавать ежегодное пособие в 200 рублей. Вскоре и земское собрание приняло участие в ассигновании лечебницы. Туда был назначен постоянный фельдшер, и посещения врача сделались регулярными – по три раза в месяц. Екатерина Михайловна занялась расширением лечебницы.

     На одном из своих собраний земство предложило Бакуниной принять на себя обязанность попечительницы всех земских лечебниц, на что она немедленно дала своё согласие, проявив себя и на этом поприще человеком исключительных организаторских способностей и чистых помыслов.

          В 1877 году началась Русско-турецкая война, и о Бакуниной вспомнили в Петербурге. Великая княгиня Екатерина Михайловна просила её возглавить один из отрядов сестёр Красного Креста, отправляемых на Кавказ. Бакунина с радостью откликнулась на это предложение. На Кавказе ей было поручено заведование военно-временными госпиталями от Тифлиса до Александрополя. Вскоре более половины отряда сестёр Бакуниной заразилась сыпным тифом, и Екатерине Михайловне пришлось ещё ухаживать и за больными сёстрами. Её самоотверженный труд неизменно вызывал любовь и уважение у больных и медперсонала. На фронте она пробыла на этот раз больше года. При прощании врачи пяти расформированных госпиталей, где действовал бакунинский отряд медсестёр, преподнесли ей памятный адрес, где говорилось: «Во всех отношениях Вы явились достойной имени русского воина. От начала до конца Вы оставались верны программе Вашей – служить во всем примером младшим Вашим подругам…Мы, врачи, для коих Вы были…благонадежной и опытнейшей помощницей, питаем и навсегда сохраним к Вам чувство беспредельной благодарности. Имя Ваше не изгладиться на памяти больных, коим Вы так всецело приносили себя в жертву».

     По окончании войны Бакунина вернулась в Казицыно к своим прежним занятиям. Увы, со смертью императрицы Марии Александровны субсидия казицынской лечебнице была уменьшена вдвое. Собственные средства Екатерины Михайловны окончательно иссякли. Тогда Бакунина предложила земству принять её лечебницу, но земство от дара отказалось. Ей пришлось закрыть лечебницу, но она продолжала вести прием и осмотр детей в школе. Неудачи не сломили могучий дух Екатерины Михайловны. До конца своих дней она служила ближнему и являлась живой обличительной совестью для практичных «людей века сего».

     К 1887 году умерли сёстры Екатерины Бакуниной, она осталась одна. Занималась литературными трудами, публиковала воспоминания своей матери, писала собственные воспоминания, увидевшие свет после её смерти.

     11 августа 1894 г. Екатерина Михайловна скончалась в Казицыне почти в забвении. Её прах перевезли в Прямухино, в семейный склеп. Крестьяне деревень по пути следования прощались с «докторицей», многие плакали.

     Нина Скабицкая в своей статье «Наследие тверских медиков» пишет: «До революции о ней еще хорошо помнили. В 1898 году Новоторжское уездное земское собрание учредило премию имени Екатерины Бакуниной. Денежная сумма в 300 рублей была заложена в уездный бюджет. Ежегодно эту почетную премию присуждали одной из студенток женского Петербургского медицинского института, желательно уроженке Новоторжского уезда. В случае если таковой не оказывалось, выдвигалось пять кандидатур тверских стипендиаток, и из них выбиралась самая достойная.

     Так продолжалось до 1917 года. А потом началась история про Иванов, не помнящих родства. Сегодня лучшие медсестры России награждаются международной медалью имени современницы Екатерины Бакуниной – англичанки Флоренс Найтингейл, вошедшей в историю мировой медицины как героиня той же Крымской войны и создательница системы подготовки медсестер в Англии. В ее честь учрежден денежный фонд, ее именем названы медицинские заведения, учреждена медаль, которой награждаются лучшие медсестры в разных странах. Ее имя знает и помнит весь медицинский (и не только) мир. Имя Е.М. Бакуниной практически забыто».

     Наша забывчивость, может быть, наша самая главная проблема. Правда, она ничуть не умаляет подвига милосердия Екатерины Бакуниной, и он продолжает нам являть тот самый свет, в котором мы видим Человека…

     

   

    

     

     Список использованной литературы:

     1. Е.М. Бакунина. «Воспоминания сестры милосердия Крестовоздвиженской общины (1854-1860 гг.). Село Казицыно, 1888-1889 гг.

     2. С.К. Махаев. Подвижницы милосердия. М.,1914

     3. Н. Скабицкая. Наследие тверских медиков. Вече Твери

      4. Б. Ершов. «Приветим же Бакунину сестрицу…»

     5. Т.Г. Леонтьева. Шестидесятницы. Тверской государственный университет

     6. Г.В. Осипов. Н.И. Пирогов и сестры милосердия в обороне Севастополя (1854-1856 гг.). Государственный педагогический университет, Владимир